Мария Шалито окончила Московский Архитектурный институт (1987), но с 1990 года профессионально занимается живописью и графикой. В качестве художника стажировалась в Париже (2001); в том же году стала преподавать живопись  в МАРХИ, а годом раньше открыла собственную частную студию рисования «Shalitostudio». Участвует в выставках с 1994 года; среди множества персональных можно назвать выставки  в Париже и Лондоне, в московской галерее Файн Арт («Предмет-портрет», «Красавица и чудовище»), в Коломне, в Культурном центре на Покровке. Среди последних – «Из жизни вещей» в галерее ВХУТЕМАС и Camera Secreta в МУАРе (обе 2014). Работы находятся в российских и зарубежных частых коллекциях. 

про ве(щ)ность       проект МАРТ 2016

    Игра слов в названии выставки подразумевает разные понятийные цепочки. Вещность – вечность – весть; возможны и иные варианты. «Вещь», взятая крупно, сама вытягивает из себя культурный шлейф,  она не хочет быть просто вещью, а хочет – то ли идеей вещи, ее платоновским эйдосом, то ли вещью, представительствующей за весь порядок вещей и взывающей к воспоминанию о нем. И ее притязания оправданы.

       В основном, это пастели. Техника, которая генетически адресует к миниатюре – летучая пыльца, едва способная удержать память, -- а здесь метровые квадраты, и летучесть запечатана толстым стеклом. Там, под стеклом, как в музейной витрине, в дистиллированном и переливчатом сумраке живут ничьи уже вещи – платье, пальто, башмаки. Музейные ассоциации  – это тоже про память: глубокие оттенки синего отсылают к символистской синеве, а неизвестного происхождения лента (или не лента?) закручивается в спираль  кожурой староголландского лимона.

        Что именно закручивается – не так важно: ведь потребность удержать образ предмета в его твердой «телесности», зацепившись за безусловное визуальное воспоминание  имеет и оборотную сторону – сама тщательность исполнения способна «развоплотить» вещь, растворить ее в «художестве».  Ткань оборачивается розой, почти неузнаваем зонт, истаивает крышка чемодана, бумага (на бумаге же) выглядит чистой манифестацией графического языка. Форма превращается в фактуру, но в фактуру чего? не бумаги или ткани, но щтрихов и пятен, говорящих про бумагу или ткань. А в коллажах происходит окончательное развеществление материи – и одновременно ее же собирание в новых конфигурациях; и здесь можно долго говорить о том, как именно осуществляется этот процесс, но объем текста не позволяет. 

    И, в заключение: своего рода контрапунктом к большим листам выступает «малая графика»,  и в ней стоит отдельно отметить  прямое – тематическое -- использование оптических приборов.

      История про память – это одновременно и история про зрение,  -- конкретно про художническое зрение -- память аккумулирующее.    

Галина Ельшевская

Проект МАРТ, 2016

          Невозмутимая, неодушевленная красота одиноких предметов в работах Марии Шалито завораживает магией аскетизма, порой приводит в замешательство…

      Мария Шалито самозабвенно занялась живописью в начале 1990-х после окончания Московского архитектурного института. Изображая в своих работах обыденные вещи, она передает нечто потустороннее, архитектонически идеальное. Будучи наследницей метафизического направления в искусстве прошлого столетия, она ориентирует зрителя на интеллектуальное прочтение своих работ, используя при этом осознанную, почти академическую манеру

живописи. Оперируя чистыми предметами, она наделяет их таинственной душой и метафорическим содержанием.

      Повинуясь общей тенденции живописи 20 века – движению к абстракции – художник создает в последние годы также и беспредметные композиции.

           

Андрей Ефимов

 

 

         На первый взгляд может показаться, что произведения Марии Шалито вполне укладываются в общепринятые жанровые рамки. Ведь перед нами – натюрморты, интерьеры, пейзажи, абстрактные композиции. Но дело в том, что все эти привычные дефиниции не вполне соотносятся с образным строем работ, хотя и не вступают в очевидное противоречие с ним. Почему?

          Один из объектов (правильнее сказать – героев) художника – одежда. Одежда, покинутая безвестным хозяином, предоставленная самой себе, которая продолжает жизнь в одиночестве, храня тайну происхождения и бытования. Она всегда антропоморфна, несёт в себе элемент легенды и может поведать о человеке больше, чем лицо и тело.

Первоначальное стремление к разгадке сюжета, когда срабатывает нечто подобное эффекту Хичкока или сюрреалистическому ходу Рене Магритта (что-то случилось или должно случиться), погашается депсихологизацией, медитативной сбалансированностью. Не случайно – излюбленный, если не единственный формат работ – квадрат. Квадрат – экран, позволяющий транслировать образ, оставаясь «за кадром». Сценарий так и не написан, утрачены внешние связи, но есть поэтика мизансцены, выстраиваемая посредством опыта личной экзистенции. Современная социология рассматривает идентичность как процесс. Двигаться в этом направлении, наверное, можно по-разному. В данном случае мы имеем дело с искусством, которое несёт в себе специфику времени, в котором мы живём: незримое авторское присутствие в пространстве созерцания и переживания, и взгляд на это пространство со стороны. Так, утилитарные, подчас повторяющиеся предметы – элементы реальности, послушные новой аранжировке как будто попадают под власть языка символов, лишаются исходной функциональности. Правила игры диктуются художником, но это всегда и данность, и инсценировка. Нет происшествий, но есть фабула, лишённая повествовательности, но не лишённая интриги.

              Каждая картинка – фрагмент, который автор вычленяет из протяжённости некоей истории, пусть даже истории искусства и переживает заново. «Мы работаем с воспоминанием» – говорил Коро. Произведения любимых с детства мастеров переосмысляются и включаются в общий контекст. Поющие ангелы – тондо, опять же вписанное в форму квадрата, посвящение Пьеро делла Франческа, фрагмент его «Рождества». Использование стежков, вышивки вносит тактильный, рукотворный оттенок в этот трогательный оммаж раннему Возрождению. А форсирование «авторского» лилового отзывается, как мы видели, и в других, далёких по мотиву, но не по исканиям вещам. Известный сюжет Сурбарана – «Отрок Иисус созерцает терновый венец» находит отражение в одинокой и печальной фигуре девы Марии на тревожно-алом фоне. И вновь этот трагический красный как будто подхватывается более уравновешенным свечением пурпура в беспредметной «Композиции 3», посредством которого выстраивается анфиладность неведомого пространства.

          Можно сказать, что вектор творческого поиска направлен на своеобразную темпорализацию пространства, когда пространство и время имеют шанс рефлексировать о самих себе. Это всё ещё пространство, таящее как вероятность перемещения, присутствия, так и вероятность оставленности. Это время как возможность исчезновения, смерти, появления, рождения. Актуальность поиска, на наш взгляд в том, что его темой становится существование зазора, промежутка между возможным и действительным. На образном, пластическом уровне происходит уравнение в правах реальной, пережитой и невоплощённой сторон бытия, ведущее к их неразделённому единству, с которым человек сталкивается постоянно. Кроме того, перед нами одна из современных версий дистанцирования и одновременно очень личностного восприятия мира без привычной социальной детерминированности и иронии по поводу тоталитарных мифологем.

 

Нина Куриева

 

 

               Однажды в юности после бурно проведенной ночи я был разбужен мелодичным вопросом: «Чый то годыннык сумуе?» Его задала украинская крестьянка, неожиданно, как все прекрасное, оказавшаяся у моего изголовья. Трудности перевода: «годыннык» – часы, «сумуе» – грустит. Я приоткрыл один глаз и не смог с ней не согласиться: мои часы действительно грустили. Они были единственным, что, засыпая накануне, я сумел с себя снять. Я давно уже не ношу часов (их заменил мобильник), но эти волшебные слова остались в памяти и впервые заставили меня задуматься о метафизической природе вещей.

                Сходным голосом, прозвучавшим в моей жизни много лет спустя, стало творчество Марии Шалито. Ее работы – о мистическом измерении повседневного, о гуманизме и, если угодно, человеколюбии вещи. О том, что вещи относятся к нам с редкой преданностью, они бесхитростны и беззаветны, ибо единственная цель их существования – мы.

              Был такой замечательный писатель Элисео Диего – он, подобно Марии, любил и понимал вещь как таковую. Рассказывал о старых башмаках, креслах, бронзовых стоках, шляпках, зеркалах. Старых – потому что у вещи должно быть время для очеловечивания. Я вспомнил о нем потому, что Мария была бы, несомненно, лучшим его иллюстратором.

              Я грешным делом тоже люблю описывать вещи, но не могу соединить в них одухотворенность со статикой. Мне нужно, чтобы они двигались, действовали, участвовали… А Мария – может. Она способна любоваться их тихой жизнью – в смысле немецкого Stillleben, а не французского nature morte.

 

Евгений Водолазкин